испанец - человек, а испанка - грипп;
американец - человек, а американка - бильярд;
индеец - человек, а индейка - птица;
кореец - человек, а корейка - еда;
болгарин - человек, а болгарка - инструмент;
финн - человек, а финка - нож;
поляк - человек, а полька - танец;
турок - человек, а турка - посуда;
голландец - человек, а голландка - печка;
венгр - человек, а венгерка - слива;
ленинградец или сочинец - человек, а ленинградка или сочинка - преферанс;
чехи и вьетнамцы - люди, а чешки и вьетнамки - обувь;
китаец - человек, а китайка - яблоко;
панамец - человек, а панамка - шапка;
молдаванин - человек, а молдаванка - район Одессы.
И только одно исключение: москвичка - человек, а москвич - ведро с гайками.

я хрупкий маленький урод, циничный и ласковый, все подлости мои честны, поскольку слывут игрой, бог не придумал для таких ни рожи, ни маски….

я так вою на луну, пока не отпустится, бог не придумал для таких уютного времени. я бултыхаюсь чёрте где и главное чёрте как….

я хищный маленький урод с залатанной шкуркою, с лихой башкой, больной душой, не женскою силою….

Искусственный румянец слился с настоящим.
Она бежит домой, она включает свет...
Но ждут ее опять: пустой почтовый ящик,
Четвероногий друг и старенький сосед.

Она снимает плащ. Швыряет зонтик в угол.
Друг прыгает вокруг, восторженно дыша.
Она всегда одна с четвероногим другом
И очень важно, чтоб никто им не мешал.

Потом она пьет чай, уныло-деловая,
Читает в сотый раз про "Заговор Теней",
Потом ложится спать. И слышит стук трамвая,
Но, как всегда, на нем приехали не к ней.

Она устала. Так всегда бывает с теми,
Кто занят, у кого ужасно много дел.
А за стеной сосед включил программу "Время",
Он кашляет. Должно быть, снова заболел.

Да, иногда ей нужен кто-то говорящий.
Да, не дает заснуть до дыр протертый плед.
Но греют душу ей родной почтовый ящик,
Четвероногий друг и старенький сосед.

(Ольга Тургенева «Будни одной деловой женщины»)

Она умерла. Я не знаю, как сейчас об этом писать, я не могу об этом писать. Я пытаюсь делить Вселенную на ноль. Я пытаюсь делить на ноль себя, Москву и эту осень – разум выдаёт ошибку, как последний калькулятор. Она умерла. Это невозможно понять. На ноль делить нельзя – я помню это из школьных уроков, но не помню, почему. Кажется, результатом будет бесконечность. Бесконечность не помещается в голове, я раннего детства я пытался представить бесконечное пространство космоса, но не мог. С годами я привык, что это так. Просто поверил, что космос бесконечен потому что больше не во что было верить. Человек всегда может привыкнуть к тому, что не может представить.

Она умерла. Круглосуточная морзянка. У – мер – ла. У!мер!ла! У – мер – ла. Три точки, три тире, три точки – бьются сигналом бедствия, чуть затихая во время сна, работы и общения.

Она умерла. Мы познакомились с ней случайно, хотя вскоре выяснили, что не могла быть иначе – мы давно ходили по одним и тем же улицам, и друзья наших друзей были знакомы. Я предложил ей послушать плеер и протянул ей один наушник. Мы слушали музыку, и я смотрел в её глаза – я знал, что так рождается любовь. Она смотрела в мои глаза – она тоже это знала, как выяснилось позже. Я влюбился с первого взгляда, я знал, что такой девушки не могла появиться на Земле, это невероятная ошибка. Она ответила не сразу – женские чувства более инертны, мне пришлось доказывать, что я именно тот, кого она ждёт – не такой, как все, талантливый, весёлый. Зато потом мы уже не расставались до самого конца. По всем законам логики и эстетики я должен был погибнуть с ней, но почему-то я остался жить.

Она умерла. Наша любовь была такой же безграничной и неповторимой, такой же неслыханной и неземной, как бывает каждая неповторимая любовь. Мы гуляли по улицам. Переплетая пальцы рук. Мы целовались на экскаваторах, которые казались возмутительно быстрыми и короткими. Мы переписывались по интернету, потому что нам не хватало встреч. Мы писали друг другу стихи – это были самые лучшие стихи в мире. Мы искали на ветке сирени с пятью лепестками и съедали их, загадывая желания. И желания сбывались.

Она умерла. Мы не представляли себя друг без друга, и расставание на неделю казалось невозможным. У неё было слабое сердце, и она бы, наверное, умерла от горя, если бы некий оракул ей предсказал, что пройдёт всего несколько лет, и я буду жить с другой женщиной. А разве сам бы я в это поверил? Но разве у меня был выход? Я знаю, что она меня простила. Ведь и я бы не желал, чтобы она оставалась всю жизнь одна после моей смерти. Но сам я не могу себе этого простить.

Она умерла. Удивительно, но мы никогда не ссорились. Как мы могли ссориться, если у нас полностью совпадали и вкусы и привычки? Мы понимали друг друга с полуслова и веселили знакомых, если, не сговариваясь, хором отвечали на вопросы. У нас были свои тайны и ритуалы, свой язык. Конечно, мы называли друг друга уменьшительными названиями зверюшек. Мы были очень породистыми зверюшками, не какими-нибудь рыбками, котиками, зайчиками или совсем безыдейными малышами.

Она умерла. У неё Були удивительно пышные волосы почти метровой длины – к ней подходили на улицах парикмахерши, уговаривали срезать и продать. Когда волосы запутывались, я часами их распутывал, боясь порвать хоть один волосок – это занятие нам очень нравилось. У неё были стильные клёши и хипповские фенечки на руках. Мы объехали автостопом всю Европу. Мы пили абсент в Праге и курили марихуану в Амстердаме. Мы ночевали в нашей маленькой палатке, залезая в один спальник на обочинах немецких автобанов и французских железных дорог. Мы слышали крики сов в польской дубраве и боялись утреннего комбайна на австрийском кукурузном поле. Мы искренне верили, что так будет всегда. Женщине, с которой я сейчас живу, нельзя рассказывать об этом – она лишь удивлённо поднимет брови: а как вы жили без удобств? Она, в общем, неплохая женщина, она довольна жизнью с перспективным журналистом, хотя и не интересуется моей работой. Она читает журналы мод, мечтает водить собственную иномарку и летать зимой с каким-нибудь мужчиной на Канары – например со мной.

Она умерла. До последнего мига она так и не узнала что умирает. Я не знаю, когда это произошло, не знаю даже, где похоронено её тело. Я знаю одно – мать вашу, та женщина, с которой я живу, никогда не сможет мне её заменить, пусть даже она похожа чертами лица, пусть у неё такое же имя, фамилия и номер паспорта…

 (Ллео Каганов «Реквием»)

Любовь-это одностороннее чувство, оно живо, пока Вы не задумываясь готовы на всё ради любимой/ого. Любовь умирает когда появляется мысь "а что мне за это будет?"

Если Вас пнули, то надо отскакивать, как футбольный мяч, а не липнуть к ботинку (между прочим, только что Вас пнувшему), как некая субстанция грязи.
Ведь за мячом бегут, а от грязи избавляются!